24 сентября 2017, воскресенье, 12:03
24.09.2017

Мадам Аншлаг. Песни Изабеллы Юрьевой стали классикой исторического романса

Так называли певицу, любимую миллионами. Ей поклонялись, ее обожали, засыпали цветами, потом забыли, потом вспомнили вновь.

Изабелла Юрьева.
Изабелла Юрьева
Однажды великого Качалова спросили:

— Василий Иванович, что вы будете делать в одном концерте с Юрьевой?

— Читать классику, — ответил артист. — Пушкина, например.

— Классику?! Вы считаете, что ее соседство уместно с цыганскими романсами?

— Когда их поет Юрьева, они тоже становятся классикой! — ответил Качалов.

«И даже на хлеб с маслом...»

Изабелла Даниловна Юрьева родилась 7 сентября (по старому стилю 25 августа) 1899 года.

«Родилась я в Ростове-на-Дону, — вспоминала Изабелла Даниловна. — Было нас четверо сестричек, все мы страстно любили с самого детства музыку, песни. Без устали пела я целыми днями...»

Вся история жизни Изабеллы Юрьевой тесно переплелась с историей русского и цыганского романса XX века. Она влюбилась в этот жанр еще 11-летней девочкой, когда через дырочку в заборе ростовского городского сада с обожанием и трепетом смотрела на знаменитых В. Панину, А. Вяльцеву и мечтала, что когда-нибудь тоже выйдет на сцену.


«Как-то пришел к нам сосед-скрипач и говорит: уж больно хорошо поет ваша младшая дочь. И уговорил меня выступить в любительском концерте. Так в Ростове-на-Дону и состоялся мой первый выход на сцену».

Произошло это в 1917 году в ростовском парке имени Луначарского.

— Русская народная песня «По старой калужской дороге», — звонко объявил конферансье.

И она запела. Сначала — робко, как бы прислушиваясь к себе, затем — все свободнее, легче, шире. И вдруг — о ужас! — комар. Изабелла чуть не задохнулась. С трудом преодолев спазмы, она закончила песню. Неожиданные аплодисменты просто ошеломили. Публика, не обратив никакого внимания на «сбой», приняла ее на «ура».

Окрыленная успехом, она отправилась в Ленинград к сестре, которая училась в консерватории.

В Ленинграде жил тогда А. В. Таскин, концертмейстер самой Анастасии Вяльцевой, любезно согласившийся прослушать молодое дарование.

— Да вы готовая певица! — воскликнул Александр Владимирович, услышав голос Юрьевой. — Мне нечему вас учить. У вас природная постановка голоса, есть свой шарм, чего еще? Выучите три любые песни, какие вам понравятся, и идите на сцену.

— На сцену? — изумилась сестра. — Неужели вы думаете, что она сможет заработать себе на хлеб?

— Сможет, — ответил Таскин, — и даже на хлеб с маслом.

«Когда я слушал ее, я просто умирал»

«Вскоре я переехала в Москву, там заинтересовались моим голосом и предложили петь в театре сада «Эрмитаж».

Задушевность, искренность, необыкновенное обаяние молодой певицы очень быстро покорили московскую публику.

Послушать Юрьеву специально приезжает представитель ленинградского концертного объединения Н. Рафаэль. И тут же предлагает ей контракт. А на недоуменные вопросы коллег: «Зачем, мол, вы предложили никому не известной девчонке 15 рублей за исполнение двух-трех романсов, когда у нас известные певицы получают столько же за целую оперу» — отвечал: «Когда я слушал ее, я просто умирал». Это заинтриговало, и девушке назначили прослушивание в театре Юровского — престижном заведении на Невском проспекте.

«Я вышла на сцену в черном бархатном платье с длинной ниткой жемчуга. В зале — только директора кинотеатров и эстрадные администраторы. Пела строго, очень деликатно. Одну песню исполнила, вторую, третью... Слышу — захлопали. И давай наперебой приглашать: „Я беру ее“, „Нет, я беру ее“... Вдруг поднимается молодой интересный мужчина и, что называется, ставит точку: „Позвольте, я возьму ее к себе“. Это был Иосиф Аркадьевич Эпштейн — главный администратор театрального треста, мой будущий муж».

В любви и согласии они прожили 46 лет, и это были, по признанию Юрьевой, самые счастливые годы в ее жизни.

Ради любимой женщины Иосиф Аркадьевич пожертвовал карьерой, стал администратором певицы, к тому же именно он написал тексты знаменитых юрьевских шлягеров, таких как «Ласково взгляни», «Весенняя песенка», «Если можешь — прости» (свои стихи он подписывал псевдонимом — Аркадьев).

«При муже я даже не знала, что такое сходить за хлебом, — вспоминала певица, — каждое утро Иосиф Аркадьевич дарил мне цветы и плитку шоколада...»

Конечно же, у нее была масса поклонников. Еще до Аркадьева ее руки и сердца добивался американский миллионер Арманд Хаммер. Уже при Аркадьеве ее внимания и расположения искали Самуил Маршак и Михаил Зощенко...

 

Но самыми преданными поклонниками певицы были простые зрители. «В двадцатые годы выступала я как-то на открытой сцене сада „Эрмитаж“. Закончился мой концерт поздно вечером. Идем мы с мужем по темной, слабо освещенной улице и слышим за нами чьи-то шаги. Я испугалась, муж мне говорит: „Заинька, не бойся, я с тобой“. Поравнялась с нами ватага беспризорников, подходит вожак и говорит: „Дяденька, вы нас не бойтесь, мы твою тетеньку не тронем. Уж больно хорошо она поет, так за душу берет. Мы вас даже до самого дома проводим“. Вот какие у меня почитатели».

«Пунчик, приезжай...»

Публика с восторгом принимает концертные выступления артистки. Критики отмечают ее требовательный вкус, самобытность интерпретации, одобрительно отзываются о «необычной красоте проникновенного сильного голоса, легкой и доверительной, с лукавинкой манере пения». В середине 20-х годов Юрьева занимает одно из первых мест на эстрадном олимпе. На афишах Колонного зала большими буквами пишут ее имя, а ниже и чуть мельче — другие знаменитости: Василий Качалов, Вера Дулова, Екатерина Пельтцер... 

1926 год Изабелла Юрьева с мужем провели во Франции. В Париже она давала концерты, имела грандиозный успех, в буквальном смысле слова очаровала парижскую публику. Ей предлагали сказочные контракты: выступления в знаменитой «Олимпии», съемки в главной роли во франко-испанском фильме, в конце концов предлагали вообще остаться в благополучной Франции, но она отказалась.

Сын Володя родился в парижском такси по дороге в роддом. Родился с врожденным пороком сердца и, прожив чуть больше года, умер в Ленинграде (там жили родственники мужа). «Муж ни за что на свете не брал меня хоронить ребенка. Я осталась в Москве со своим горем. А через два дня вынуждена была выступать на сцене дорогущего мюзик-холла на площади Маяковского. Директор мюзик-холла Э. Дакман, которому я сказала, что не могу выступать, так как у меня умер ребенок, спокойно ответил: „Публику не интересует ваша личная жизнь. Она пришла развлечься“. И я пела, держась за стул. А в ложе над сценой плакала опереточная прима Клавдия Новикова, моя приятельница. Она все знала...»

Однажды ночью раздался телефонный звонок: «Товарищ Юрьева! Сейчас за вами придет машина, поедете в Кремль на концерт». Изабелла в недоумении попросила позвать кого-нибудь из выступающих артистов. Вскоре она услышала голосКозловского: «Пунчик, приезжай, здесь концерт и тебя ждут». Изабелла согласилась при условии, что и муж поедет: «Мы с ним никогда не разлучаемся!»

В банкетной комнате, откуда вызывали на сцену, Изабелла сидела рядом с Козловским. Неожиданно вошел Сталин. Поздоровался со всеми, задержал взгляд на Юрьевой и так же неожиданно вышел...

Изабелла Юрьева с ансамблем Евгения Рохлина (аккордеон).
Изабелла Юрьева с ансамблем Евгения Рохлина (аккордеон). 

Исключительный по пошлости репертуар

О чем думал вождь мирового пролетариата, разглядывая певицу, никто никогда не узнает. Зато известно другое: к концу 20-х годов идеологическая атмосфера вокруг «цыганщины», как презрительно окрестили тогда русский романс и таборную песню, начала стремительно сгущаться. Иначе как безвкусицей и буржуазным атавизмом их теперь не называли. Огонь критики в первую очередь был направлен против наиболее талантливых исполнителей старинного романса, в частности Изабеллы Юрьевой, талантом которой эта самая критика совсем недавно восхищалась.

Творческим людям предписывалось нести в массы пролетарскую культуру, воспевать борьбу, труд и строительство «нового общества». «Чистое искусство ради искусства», к которому причислили любовный романс, отменялось, ибо оно «уводило в сторону от строительства мирового социализма».

Программы концертов теперь составлялись таким образом, что вначале выходил с очень злыми пародиями на русский романс Хенкин, а после него должна была петь Юрьева. 

Рецензенты клеймили творчество певицы, утверждая, что ее ресторанный стиль чужд советскому народу, никуда не зовет и т. д. Юрьевой стали указывать, как надо петь. «Что у вас за романс «Не надо встреч»? Вы на что намекаете? На разъединение масс? Пойте «надо встреч». Приведем любопытный документ 27-го года:

Уполномоченному Репертуарным Комитетом От Изабеллы Юрьевой

Заявление

Прошу разрешить мне при исполнении новой программы мюзик-холла следующие старинные романсы: «Никому ничего не рассказывай», «Жигули», «Среди миров», «Он уехал».

Изабелла Юрьева

Резолюция: Исключительный по пошлости мещанский репертуар. Разрешить сроком на один год одной певице, пока не будут подготовлены произведения, созвучные времени.

Политредактор Р. Пиккель

В конце концов Юрьева не выдержала прессинга и прекратила выступать. Молчание длилось целых семь лет.

«Свежую струю» вносить не захотела

В 1937 году Юрьева записала на пластинку первую песню — «Ты помнишь наши встречи» Ильи Жака и Андрея Волкова, которую исполняла также Шульженко.

 

В годы войны она много ездила с концертами. Пела и на Карельском фронте перед бойцами в 30-градусный мороз, когда даже ботинки на сцене в помещении покрывались инеем, и в только что освобожденном Сталинграде, и в госпиталях. По настоянию чиновников от искусства ей пришлось разучить несколько отнюдь не характерных для ее творчества произведений советских композиторов. Но бойцы не хотели патриотики. Стоило певице появиться на импровизированной эстрадной площадке где-нибудь на передовой, как они начинали требовать «Сашу», «Белую ночь», «Если можешь, прости» — лучшие ее песни 30-х годов.

После войны Изабелла Юрьева объездила с гастролями весь Советский Союз. Исполняла старинные романсы, лирические песни. Гром, как всегда, грянул неожиданно. Летом 1946 года были приняты сразу три постановления ЦК ВКП(б): «О журналах «Звезда» и «Ленинград», «О репертуаре драматических театров», «О кинофильме «Большая жизнь». Последнее постановление содержало критику песен Н. Богословского и А. Фатьянова, признанных порочными и идейно непригодными. Богословский был назван пошляком, а песня «Три года ты мне снилась» — упаднической. Это был сигнал к очередной кампании по борьбе с «легким жанром», со всем, что уводило в мир неясных грез и личностных переживаний.

Изабелла Даниловна записала на радио цикл песен Жарковского, Табачникова, Мартынова, Милютина. Это были лирические и шуточные, веселые и грустные (ни одного романса!) песни. Решение художественного совета, через горнило которого проходила вся «готовая продукция», было однозначным: «В эфир не давать». А одна из центральных газет менторски наставляла: «Если бы певица взамен суррогатов обратилась к настоящей народной песне, она внесла бы свежую струю в область подлинного музыкального искусства...»

Певица отказалась петь рекомендуемые идеологами песни.

Изабелла Юрьева и Иосиф Кобзон на вечере, посвященном 100-летию со дня рождения И. Юрьевой.
Изабелла Юрьева и Иосиф Кобзон на вечере, посвященном 100-летию со дня рождения И. Юрьевой. 

***

В сентябре 1999 года в связи со 100-летним юбилеем Изабелла Юрьева была награждена орденом «За заслуги перед Отечеством» IV степени. А за несколько лет до этого ей было присвоено звание народной артистки России. Это были ее первые и единственные за всю долгую жизнь государственные награды.

20 января 2000 года Изабеллы Даниловны Юрьевой не стало.

Народная артистка России Изабелла Юрьева в день своего 100-летия.
Народная артистка России Изабелла Юрьева в день своего 100-летия

Такие люди не должны стареть

Отрывок из статьи Аллы Цыбульской «Изабелла Юрьева: к столетию со дня рождения»

— Сидит это во мне, понимаешь, сидит! — сказала она чуть сдавленным голосом и оборвала себя. — И все теперь неуместно, несвоевременно, незачем мне нынче быть смешной, а тогда, в молодости моей, все понималось по-другому, и что теперь приветствуется, тогда отвергалось. Говорили: уберите эту ноту, от нее пахнет цыганщиной, а она была просто страстной, дурновкусия я бы не допустила, говорили: «жестокий» романс с насмешкой, а он оказался вечным, ведь мир чувств, заключенный в нем, — это мир красоты и драматизма...

Расцвет ее дарования совпал с размахом «шагов саженьих» Советского Союза. Пафос общественного энтузиазма выражался в коллективном общественном мироощущении. Все, что было связано с понятием «мы», казалось единственно важным. Все, что выражало личное, воспринималось как мещански ограниченное. От нее требовали петь не о любви, а о стройках. Что было делать артистке, которая столь не вовремя явилась на сцену в эпоху маршей и массовых песен?

Ей приходилось терпеть нападки. Странно и неприятно читать статью И. Дунаевского в журнале «Советская музыка» N 9 за 1948 год, в которой он указывает Изабелле Юрьевой как на недостаток на ее излишнюю эмоциональность, чрезмерное драматическое напряжение. Идеология исподволь подчиняла сознание, мышление. Талантливейший композитор, ставший музыкальным идеологом эпохи Сталина, увы, и он отметал иные проявления искусства, чем те, на страже которых стоял сам... Таковы были беспощадная идеология и дух сталинского времени.

Любовь и женское достоинство стали главной темой ее творчества. В старинных и цыганских романсах, исполняемых ею, в произведениях А. Алябьева, А. Варламова, А. Гурилева, А. Верстовского, в романсах XX века, в произведениях советских композиторов и в лирических песнях перед слушателем возникал образ любящей, страдающей и прекрасной женщины. И этот образ оказывался бесконечно дорог ее современникам.

Сила воздействия певицы заключалась в том артистическом переживании, что пронизывало ее исполнение. Она смело шла на импровизацию, варьирование мелодий. Ее концертмейстеры Симон Каган и Давид Ашкенази, с которыми она работала в течение всей своей жизни, импровизировали также свободно, что придавало особый блеск звучанию. Необычайно чутко она всегда обращалась со словом, с поэтической речью в музыке. Изменение интонации, ее сдвиг, широкий гортанный распев или интимное признание становились «гласом волшебной лиры»...

В связи с возвращением романса в 70-е годы к певице кинулся рой журналистов. Неожиданное внимание после стольких лет забвения (ее последний концерт перед уходом со сцены состоялся в Ленинградском театре эстрады 5 апреля 1965 года) тревожило и смущало. По неопытности она раздавала из своего архива бесценные реликвии: то уникальную афишу с портретом 20-х годов, то старую рецензию...

Я знала и любила ее с детства. Иосиф Аркадьевич был двоюродным братом моей мамы. Приезжая на гастроли в Ленинград, они бывали постоянными гостями в доме маминой старшей сестры, с которой дружили смолоду, будучи ровесниками. Она была очаровательна, и я смотрела на нее с восхищением. «Ты тоже хочешь стать артисткой? — спросила она меня однажды. — Не думай даже! Это очень тяжелая доля...» Но, конечно же, именно об этом я и мечтала.

Как быстро проходит пора человеческого расцвета! Помню, в один из приездов в Ленинград я увидела их идущими по Невскому. Это была такая красивая и роскошно выглядящая пара, что я не посмела их окликнуть, к ним приблизиться. Когда вечером мама сказала им, что ее дочка постеснялась к ним подойти, Беллочка (так ее называли домашние) огорчилась: «Мы же тебя, деточка, не видели, мы бы тебе были рады...»

Они и были рады мне и гостеприимны, когда я повзрослела и гостила у них в Москве. Как уютно спалось на антикварном узком николаевском диване в парадной гостиной, стены которой были завешаны старинными картинами и защищены от света гобеленовыми тяжелыми шторами...

Не обходилось и без забавных курьезов. Беллочка любила хорошие вещи, хорошую одежду, которых не было в тот период эпохи «Москвошвеи». Обнаруживая у меня иногда хорошие перчатки, чулки или сумочку, она — близорукая с детства — пробовала их на ощупь и спрашивала: «Откуда у тебя такие мягкие перчатки?» На что я отвечала: «Как откуда? Вы забыли, что вы мне их подарили?» Она смеялась в ответ.

Перед каждым концертом она отчаянно волновалась. Но в тот памятный день в послевоенном Сталинграде волнение достигло крайних пределов. С утра зарядил дождь. Его пелена скрыла очертания встающего из руин города. К вечеру по улицам можно было уже не идти, а плыть. «Кто же в такую погоду пойдет на концерт?» — грустила певица. В назначенное время пришел автобус. Она и музыканты взгромоздились с ногами на сиденья: вода заливала пол. И вдруг она увидела, что по затопленной улице, держа обувь в руках, босиком, подняв подолы платьев, подвернув брюки, идут бесконечной толпой те, кого дождь не остановил, — ее слушатели, ее почитатели. И она расцвела от счастья. Это была пора ее молодости, ее успеха, ее признания народом.

Однажды она с огромным юмором рассказала, как на одном из прифронтовых выступлений в паузе между исполнением услышала из зрительских рядов: «Переверните, переверните!» Возникла недоуменная пауза. Кто-то произнес: «Что или кого перевернуть? Юрьеву?» Выяснилось: один молоденький лейтенант был убежден, что слушает ее пластинку, а красивая блондинка только изображает пение. На обороте же его любимой пластинки была всем известная и всем нравящаяся песенка «Саша», которую он и хотел послушать...

При том, что, конечно, она всегда была избалованной женщиной, она сохранила необычайную душевную отзывчивость к окружающим. При том, что всегда казалась хрупкой, проявила уже в поздние годы стойкость и мужество. После операции у Святослава Федорова ни разу не пожаловалась на боль, а когда ей разрешили снять повязку, сказала:"О, я и не знала, что в мире столько красок!" И через год решительно прооперировала второй глаз.

Она всегда так умела сказать «не знаю» или «не понимаю», что было ясно: речь идет о том, что она не одобряет, но отзываться дурно не хочет. В то же самое время свое восхищение высказывала бурно. Как-то, слушая Елену Образцову, произнесла: «Такие люди не должны стареть...» Может быть, тут прорвалось и сожаление о себе

Комментарии

Комментариев пока нет

Оставить комментарий